О Наталье

Андрей Золотов – младший беседует с солисткой Мариинского театра Натальей Павловой.

Июль 2017

— Вы только что спели партию Татьяны на фестивале Сполето в Южной Каролине. Считается, что Татьяна для русской певицы — чуть ли не самая сложная партия. Было ли такое ощущение? Или, наоборот, это было легко? И, вообще, что для Вас Татьяна?

— Татьяна, на данный момент, мне очень удобна по голосу и по метафизике. Я не могу сказать, что она для меня сложна. Скорее, это был такой месячный рост, для самой себя. Я благодарна режиссеру Чену Ши-Женгу, который ставил спектакль в Чарльстоне и попросил меня быть в начале оперы по характеру свободным тинейджером.

Татьяна, конечно,  уходит в лирику, бесконечно читает книги, любит уединение. Но все равно остается молодой девчонкой. Ей хочется и побегать, и пообниматься, и похулиганить с Ольгой. Благодаря этой интерпретации, я вспомнила себя в детстве. Я много читала Блока, Ахматову. Уже с десяти лет мне было это интересно. Но при всем при этом, я играла в футбол с мальчишками, ныряла с вышек. Иногда после того, как я читала книги Толстого, мне хотелось уйти в березовую рощу на даче и побыть одной. Я так же мечтала о ком-то. И так здорово, когда это сочетается с твоей молодостью и активностью. Это не значит, что ты какой-то унылый от начала до конца. Татьяна же сильная очень! Это потом очень хорошо видно в сцене письма. То есть, если бы она не была «оторвой» в чем-то, она бы этого не сделала никогда!

Эта постановка для меня была самой интересной. Режиссер просто позволил мне реализоваться. Он позволил мне быть самой собой в этом переходном возрасте. Позволил быть мечтательной, но при этом живой, еще не барышней.

Но это было и очень ответственно, потому что это был мой первый спектакль в Соединенных Штатах, и я знала, что этот фестиваль в центре внимания, что никогда не знаешь, кто приедет на сегодняшний спектакль. У нас не было второго состава, нужно было быть в форме все полтора месяца и вокально, и физически. И было какое-то трепетное ожидание того, что кто-то приедет, кто-то на тебя смотрит. И действительно, были люди из оперы Лос-Анджелеса, из Чикаго, из нью-йоркской Метрополитен Опера. Я была единственная русская в этой постановке, и временами было ощущение, что приехали смотреть на меня, как на зверя в клетке.

Natalya Pavlova Tatiana`s letter scene
Natalya Pavlova (soprano)

Вы сказали, что в юности любили помечтать. А мечтали ли уже о певческой профессии, или, может быть, актерской?

Скорее об актерской. Я очень быстро учила стихи, и я пыталась всегда их сыграть, облечь себя в этот образ. Не в смысле нарядиться в одежду, а примерить на себя это состояние. Мне всегда нравилось находиться на сцене в любом качестве – играть на фортепиано, дирижировать хором, — то есть, что-то творить. Наверное, мне хотелось быть актрисой, но я не знала, что мне этого хочется.

Мне всегда было интересно, что было с тем или иным персонажем до того, как началось действие, почему она поступила так, а не иначе, а что стало после того, как закончилась книжка? Я сейчас так и готовлю роли. Я прочитала книгу Станиславского «Работа актера над собой» и поняла, что это мои мечты с детства.

Natalya Pavlova (soprano)

Что требует большего внимания и сил в работе – вокальная или артистическая сторона роли? И где граница между ними?

Не могу сказать, что больше. Подготовка одновременно происходит. Вокальная, техническая сторона – она бесконечная. Допустим, ты сейчас выучил и вычистил партию, но ты же растешь, у тебя появился новый оттенок в голосе или ты что-то новое умеешь. И, следующий раз возвращаясь к роли, ты ее снова к себе прилаживаешь. Это бесконечный процесс.

Ты читаешь первоисточник, в то же время ты занимаешься разбором нот, фразировкой, вокальной постановкой, разбором с коучем итальянского или французского. Я не знаю, что сложнее. И то, и то интересно. Каждый раз – путешествие, приключение.

Но на сцене мне не сложно. Мне сложнее стоять и петь, чем двигаться и петь. Когда я начинаю двигаться на сцене, я не думаю ни про верхние ноты, ни про что-то еще.

То есть вы такой идеальный инструмент для современных оперных режиссеров, которые требуют на голове стоять и петь?

В сцене письма Татьяны в Чарльстоне я в проигрыше кроссом бежала через всю сцену, потом крутилась, танцевала и потом «Кончаю, страшно перечесть…». То есть ты только что пробежала стометровку на время, после этого вступаешь и спокойно поешь верхние ноты. Это одно от другого не зависит. Мне, наоборот, нравится танцевать и петь, бежать и петь, висеть вниз головой и петь – это круто! Потому что тогда голосовой аппарат работает естественно.

Natalya Pavlova plays a role of Anna from

Кого вы считаете своими главными учителями?

— Главный мой педагог, которого я встретила в Москве и который мне сказал, что я буду петь, — это Рафаэль Владимирович Сирикян. Он и научил меня технике. А сейчас у меня в Мариинском театре есть замечательные коучи. У нас есть концертмейстеры, которые хорошо знают оперы и помогут тебе и с языком, и с разбором нот, и с фразировкой. А есть концертмейстеры, которые также знают, где живет голос и каждый раз снимают с меня  луковую шелуху. И я им бесконечно благодарна, потому что у меня здесь нет педагога по вокалу, но со всем багажом, который у меня есть от Рафаэля Сирикяна, который умер четыре года назад, они меня каждый день растят.

— У вас много концертных выступлений. И концертные исполнения опер, и камерный репертуар. Правильно ли я понимаю, что это вас это сейчас не менее интересует, чем опера?

— Я пою кантаты Генделя. Это как монооперы, которые мне тоже приходилось петь в Концертном зале Мариинского театра. Есть в планах концерты с инструментальными ансамблями. Это все отдельный пласт, он развивает абсолютно другие технические особенности и чистит все: голову, душу, звукоизвлечение. Там не соврать, как в кантате Баха. Ты абсолютно голый: если ты врешь, если ты пытаешься казаться, то ты не попал и тебя слушать бесконечно скучно и нудно.

С Бахом и Вивальди, особенно если это кантаты духовного содержания, ты себя растишь. Мне очень нравится этим заниматься – параллельно с оперой. Я бы не хотела заниматься только камерной музыкой. Но камерная музыка – романсы, Гендель, Бах – более интимные, кристально прозрачные, их нужно вычищать сразу, с нуля. Нету крупных мазков нигде. Это помогает потом и в опере.

— Есть музыканты, которые любят слушать записи великих предшественников, тщательно их изучать. А есть те, которые говорят: нет, я ничего не слушаю, я сама или я сам. Важны ли для вас великие образцы?

— Сначала слушаю те записи, которые есть, для ознакомления,  потом работаю сама, с коучами, по нотам. И потом слушаю снова. Я недавно готовила 82-ю кантату Баха, и ее поют как мужчины, так и женщины. Ты слушаешь разные исполнения, разные голоса, в разных тональностях, но ты уже ее знаешь и понимаешь, что бы ты мог взять стилистически, например, в словообразовании, в паузах. Но что-то у тебя уже есть свое!

Никогда нет идеалов, по которым я все учу. Кто-то слушает только Каллас, кто-то Нетребко, кто-то Дессей, кто-то Тибальди. Но каждый поет что-то свое лучше всех. И вырасти ты можешь на всем, что ты слушаешь и смотришь.

Natalya Pavlova (soprano)

А есть ли все же любимые певицы, про которых вы можете сказать «Хочу быть как она»?

Нет, не хочу быть, как кто-то. Но восхищаюсь всеми звездами и учусь у всех. В том числе и у басов, и у баритонов.

Natalya Pavlova plays a role of Tatiana from

А было ли какое-то особое исполнение, на котором довелось присутствовать, или запись, которая поразила?

Я была недавно на спектакле «Адриена Лекуврер», когда Нетребко пела здесь у нас в Мариинском. Я не была премьере и читала разные отзывы. Кто-то пишет, что  Нетребко уже не та… У меня у самой был концерт в этот день, я опоздала на первый акт и пришла ко второму. Потом не выдержала и написала Анне. Я никогда не пишу коллегам по сцене лести ради. Но тут я просто не могла удержаться. Никто, никогда – ни Ферруччо Фурланетто, ни Джесси Норман, ни Пласидо Доминго – не приводили меня в такой экстаз. Я орала как полоумная в конце спектакля. Потому что по энергетическому наполнению она – королева, а дальше – все остальные, хорошо поющие, прекрасно звучащие и играющие люди на сцене. Это было последнее такое впечатление.

Лет десять назад на меня с «Лесным царем» Шуберта и песнями Вагнера такое же впечатление произвела Джесси Норман. Она своей спиной управляла оркестром. Я рыдала, не могла угомониться. Даниэль Баренбойм привозил Вагнера в концертном исполнении – после него я тоже плакала. Каждый раз, когда происходит эта магия, я бесконечно благодарна Богу и искусству, потому что потом черпаешь из этого вдохновение.

— А есть ли, из уже спетых, любимые партии?

— Наверное, мне драматически интересно возвращаться к Виолетте каждый раз. Она каждый раз новая. Это зависит от партнера, еще от чего-то. Мне очень интересна сама личность Виолетты Валери. Она у Верди не раскрыта полностью. Если ее сочетать с романом Дюма и с историческими письмами – как она сама себя воспитала, что это за сильная женщина, то возникает полный образ.

Сейчас мне еще очень интересна роль Тамары в «Демоне» Антона Рубинштейна. Кто она такая, что Демон решил отказаться от своей отреченности и вернуться к Богу? Что она за личность, что у нее внутри? Это тоже очень интересно. Даже Лермонтов не дает этого описания. Ты черпаешь это из истории.

Ну и, наверное, Татьяна Чайковского и Русалка Дворжака – тоже любимые.

Natalya Pavlova in

Вам предстоит в ближайшие месяцы петь Лиу в Турине под управлением Джанандреа Нозеда. Это известный европейский театр и один из самых признанных в мире дирижеров, специализирующихся на итальянской опере. Как это получилось и чего вы от этого ждете?

Агент отправила в Турин мое видео, и они меня пригласили на прослушивание. Мне повезло. Тринадцать человек до меня пели без дирижера в зале. Я была четырнадцатая. И на середине моей сцены письма Татьяны каст-директора вдруг зашевелились, выпрямились, и я поняла, что в зале что-то происходит. Как глыба простоял всю сцену письма до конца где-то в стороне, потом подошел к каст-директорам, прочитал мою биографию, подошел к сцене, и по-русски со мной заговорил: Здравствуйте, вы откуда? Что вы поете, что в вашем репертуаре на итальянском языке? Сказал: отдохните, споете нам еще одну арию. Я вернулась, спела Виолетту от начала до конца. Мне показалось, что я спела неудачно. Через четыре дня я вернулась в Петербург, и первый звонок был от моего агента – она сказала, что Джанандреа Нозеда лично прислал мне приглашение участвовать с ним в постановке «Турандот», петь Лиу.

Я считаю, это лучшее стечение обстоятельств. Потому что когда слушают каст-директора, они оценивают в общем, а когда на тебя смотрит режиссер или дирижер, они себе представляют тебя в процессе работы – кого из тебя можно лепить? Так что, если бы Нозеда меня лично не слышал, этого бы, наверное, и не произошло.

Я очень много от этого жду. Я знаю по певцам, которые работали над какими-то партиями с Нозедой, что они потом много лет поют это, как часы. У него есть очень четкое представление, как должно быть. Я надеюсь, что Турин мне даст какой-то толчок, что у меня будет возможность заниматься не только этой оперой, но еще с коучами позаниматься и Мими, и Виолеттой или Дездемоной. Мне это было бы безумно интересно!

 

У вас есть Большая Мечта?

Я не хочу заниматься поиском работы. Я хочу выйти на такой уровень, на котором у тебя не будет уже возможности не расти. Мне очень нравится расти. И делать это не вопреки обстоятельствам, а благодаря им. Например, когда ты попадаешь на фестиваль Сполето в США, ты получаешь такое количество коучей по всему – от хореографов до вокальных и языковых – что у тебя просто нет возможности не вырасти. Хочется не тратить время на топтание на одном месте. Хочется все время быть на сцене и отдавать то, что ты нашел, в души и сердца людей.

Это не какой-то искусственный пафос. Каждый раз, выходя на сцену, я молюсь о том, чтобы человек не ушел с пустой душой из зала. Прошу, чтобы мне удалось то, что я готовлю внутри себя, сию минуту донести до сердца. Если будет на то Божья воля, я бы хотела выходить так на сцену и дарить. Для меня это главное счастье.